valentisha
Неверный путь так же важен, как и верный. Иногда даже важнее
Рейтинг эмоций



Мой дорогой,
это мое первое из всех последних писем к тебе…
Я так рада, что у меня еще столько их впереди. Я буду уходить от тебя медленно, с каж-дым письмом все дальше. И вовсе не потому, что когда-то ты говорил мне о «неоспоримых преимуществах долгого, медленного расставания, которое в один прекрасный день вдруг как-то так, просто, незаметно переходит в скуку с обеих сторон». Нет! Все будет не так. Уж чего-чего, а скуки со мной тебе не придется изведать. А просто свои письма я вышлю все сразу, вместе. Перевяжу их черной бархатной ленточкой, уложу в картонную коробочку, закрою крышкой и расстанусь с ними. Как и с тобой. Навсегда.
Это будут по-старомодному, от руки написанные письма. На бумаге. В конвертах, края ко-торых увлажнены моей слюной, с криво приклеенной маркой, за которой пришлось отстоять в очереди на почте, с нормальным адресом, в котором есть улица и номер дома, а не с идиотским названием какого-то сервера. Это будут настоящие письма, к которым в порыве нежности мож-но прикоснуться губами, а в приступе злобы порвать их в клочки, в страшном секрете поспеш-но спрятать ото всех в запираемом на ключик металлическом ящике в подвале или носить с со-бой и обращаться к ним, когда одолевает грусть и ускользает надежда. Самые настоящие пись-ма, которые в крайнем случае можно просто сжечь. А если не сжечь, то через много лет от-крыть их заново. Ведь у старых писем есть одно неоспоримое преимущество: на них не надо отвечать.
Письма…
Ты ведь знаешь, что я люблю письма. Знаешь, но так и не написал мне ни одного. Пом-нишь первый подарок, который я сделала тебе? Я тогда вернулась из Австрии, с конференции, на которую ты меня послал. Формально отправил меня туда твой отец, но по твоей рекоменда-ции или скорее просьбе, а ведь ты так не любишь кого-либо о чем-либо просить. «Аспирантка, в которую наверняка стоит инвестировать». Так было написано от руки в прошении, которое я тоже должна была подписать (тебе не кажется, что эта процедура унижает, особенно тех, кто таким образом может узнать, что в них не стоит инвестировать?). В сущности, была нужна только подпись твоего отца. Он — царь и бог, исключительный властитель судеб каждого в ин-ституте. Единолично распределяющий все без исключения. В том числе и евро из фонда. Там, в Вене, я должна была, как ты сказал, «основательно познакомиться с Фрейдом». Что ж, позна-комилась. И сделала это сразу после одного воскресного посещения блошиного рынка под Ве-ной. Там я углядела для тебя и купила серую книжечку, изданную в 1946 году. «Briefе an eine junge Frau»8 Райнера Марии Рильке. Твой любимый поэт. В бытность свою в Швейцарии он на-писал много писем к одной молодой женщине, которую, похоже, любил. Одиннадцать из них опубликованы в этой серой книжечке. Чтобы купить ее, мне пришлось отчаянно поторговаться и отдать свои предпоследние деньги. Я начала читать ее в метро, на обратном пути в отель. До-читывала уже на вокзальной скамейке. А на последние деньги я купила бутылку самого деше-вого вина в маленьком итальянском магазинчике рядом с отелем. Вернулась в номер, выпила прямо из бутылки, специально для тебя разделась и сделала фото. Эту фотографию — доказа-тельство, что в Вене я основательно познакомилась с Фрейдом, — я вложила в книгу между восьмой и девятой страницами. А самое близкое с ним знакомство происходило тогда, когда — все еще пьяная — я раздумывала, зачем я все это делаю. Может, я хотела, чтобы ты наконец преодолел границу интимности между нами? Провокация помогает преодолеть многие грани-цы. А может, потому, что меня возбуждало представление о тебе, возбужденном не столько мо-им телом, сколько изощренностью способа передачи информации о желаниях? Твоя кандидат-ская была по «невербальной коммуникации желаний», вот мне и подумалось, что ты должен это прекрасно знать. А может, потому, что мне самой требовалось усиление и без того сильного физического возбуждения, которое, несомненно, вызывает акт эксгибиционизма, — перверсия, «регрессия к более ранней стадии либидо» (по Фрейду)? Во всяком случае, раздевание и фото-графирование для тебя обнаженной очень меня возбудили. Я убедилась, что заперла комнату на ключ, и легла на кровать. Сначала я широко развела бедра, а потом оделась в твои пальцы и твои губы. Оттолкнулась от берега и очертя голову поплыла с тобой. Утром, когда я просну-лась, мне все еще казалось, что я лежу на подушках твоих ладоней…
Помню, как я по приезде из Австрии пришла в институт, зашла к тебе и вручила эту книгу. Ты тогда крепко прижал меня к себе и, глядя в глаза, пообещал, что прочтешь ее этим же вече-ром. Не знаю, возможно ли вообще уловить момент, когда начинается любовь. Не какая-то там влюбленность, а любовь. Влюбленность — это всего лишь трудноуправляемое раздражение, маниакальнонавязчивое помешательство, занимающее все время и все пространство. Хоть и гнездится в мозгу, но заполняет главным образом тело. Любовь, если вообще появляется, то по-является позже и поглощает человека по-другому. Это не сиюминутная страсть. Она смотрит в будущее. Думаю, что я полюбила тебя в тот самый момент, когда ты в порыве благодарности за подарок (книгу) обнял меня. Впервые как раз тогда на долю секунды во мне появилась мысль о будущем с тобой. И тут же я испугалась этого…

_____
8 «Письма девушке» (нем.).
Я специально осталась в тот вечер в институте. Ушла только тогда, когда погас свет в тво-ем кабинете. Ты не пришел ко мне и не позвонил. Я не думаю, что ты добрался до восьмой страницы. Ни в тот вечер, ни когда-либо потом. Мне почему то больше верится в то, что ты по-ставил книгу на полку и что стоит она там среди кучи других не важных для тебя предметов. Надеюсь, теперь-то ты заглянешь в нее. И наверняка доберешься до восьмой, а может, и даль-ше…
Письма…
Если бы не письма, я почти ничего не знала бы о своем отце. Иногда у меня складывалось впечатление, что он существует только благодаря письмам, которые писал мне. Когда же он возвращался из очередного плавания домой и письма от него не приходили, он казался мне да-леким и отсутствующим. Даже если сидел тут же рядом, за столом или приходил ко мне в ком-нату и целовал меня на ночь. Мой отец даже сказки на сон грядущий — рассказывай своим бу-дущим детям сказки, это очень важно! — «рассказывал» мне в письмах. Когда я была совсем маленькой и еще не умела читать, он их просто рисовал. Вот почему Красная Шапочка у меня всегда ассоциируется со мной, Бабушка — с моей собственной бабушкой, а у Волка зубы и гла-за были как у соседа с третьего этажа в нашем подъезде. «Девочка со спичками» Андерсена, «рассказанная» рисунками моего отца, пришла в двадцати четырех пронумерованных толстых письмах. Этими письмами отец пытался компенсировать свое отсутствие. Хотя вовсе не был обязан. Может быть, это и странно, но я любила его именно отсутствовавшего. Это совсем не так трудно. Требуется лишь немного смирения, щепотка иллюзий и капля времени. Моя мать никогда не была настолько смиренной, чтобы дать ему это время.
Я никогда не говорила отцу, что люблю его. Только раз написала это. Когда моя бабушка — его мать — умерла, а он был где-то возле Новой Зеландии и не мог попрощаться с ней. Мо-жет, не надо было писать ему тогда об этом. Да и говорить человеку, что любите, только ради того, чтобы утешить его, не следует. Написать написала, а сказать не успела. После этого я по-лучила от него только одно письмо, и он исчез. И хоть я помню текст письма наизусть, я иногда достаю его и перечитываю. Снова и снова, исполненная веры, что, может быть, все-таки между строчек отыщется закодированное «прощай». Пока что ничего такого не нашла. Я даже не знаю, где его могила. И теперь все моря представляются мне кладбищами…
Я ведь никогда не рассказывала тебе о моем отце, правда? Ты даже не знаешь, что вот уже двенадцать лет, как его нет в живых. А не рассказывала, потому что ты никогда о нем не спра-шивал. Зато твоего отца мы «проработали» досконально. Особенно я. Но оставим наших отцов. Вернемся к тебе.
Так вот, мне не хочется быть твоей очередной скукой. Уж лучше, чтобы ты меня вознена-видел. В рейтинге всех эмоций — об этом ты мне тоже говорил (может, помнишь, когда и где? А может, даже помнишь, чем мы занимались, пока ты все это говорил?) — ненависть стоит по-сле вожделения и перед желанием отомстить. Ты меня хотел, это точно. Теперь у меня есть шанс на твою ненависть. Допускаю, что пробужу в тебе и желание отомстить. Стало быть, у меня есть шанс отхватить три самых больших куска пирога и добиться того, что ты меня нико-гда не забудешь. Скука и тоска — ты считаешь, что между ними есть разница, которой я не в силах уловить, — были в самом конце твоего списка. В смысле, в конце того списка, который ты тогда успел прошептать мне на ухо. Я точно помню, потому что с каждой фразой на мне оказывалось все меньше одежды. Ты сначала втягивал в себя воздух, а потом, начиная каждую новую фразу, тихо выдыхал его, уже теплый, в мое ухо. На «тоске и скуке» я уже была совер-шенно раздета. Под страстный шепот ты с суетливой поспешностью все пытался снять с меня платье, которое пусть и позже, чем я, но в конце концов также тебе поддалось и, сползая с моих плеч и медленно скользя по телу, упало на твой письменный стол, покрыв, как саваном, фото-графию твоей жены…
Потом, готовая к любви, облачившись в наготу и греховность, я вся превратилась в губы, грудь, бедра, ягодицы, плечи и ладони. Ведь ты это во мне любишь больше всего, правда? Одурманенная тем, что ты делаешь со мной, я не заметила, что в твоем списке эмоций — о, как тебе претило, когда их совершенно, как ты считал, «ненаучно» называли чувствами! — вообще не было любви! Были вожделение и наслаждение, были страсть и страх, стыд, грусть, уважение, презрение, печаль и радость, но любви в этом твоем рейтинге чувств не было совершенно. Даже если ты не веришь в любовь, что тебе стоило тогда придумать ее и добавить в свой список! Хо-тя бы для меня. Молодые женщины, впервые отдающиеся (так это, кажется, когда-то называ-лось?) мужчине, обожают быть обманутыми обещаниями любви. Любовь, сразу после алкоголя, пока остается самым сильным афродизиаком (во всяком случае для женщин). Средний мужчина каким-то загадочным образом (подсознание?) знает об этом и, как правило, если вообще успеет подумать перед эякуляцией, то сформулирует и выдаст некое банально-усредненное «Я люблю тебя». Средний, но не ты, демонстративно презирающий «средних» мужчин. Кроме того, в сущности, ты не веришь в любовь. Она для тебя — сейчас я сформулирую это так, как тебе нра-вится, по-научному, — всего лишь эпизодическое и очень краткое состояние вытеснения собст-венного эгоизма в пользу эгоизма другого лица. К тому же алкоголь для тебя (знаю, знаю, что все это из-за твоей матери!) демон. Даже те жалкие несколько градусов в моем любимом крас-ном вине ты всегда считал наркотиком, от которого я нахожусь в зависимости и который изме-няет мою личность. Понятно, что изменяет. Да я и сама страшно удивилась своей измененной личности, когда в тот раз села перед тобой на письменный стол.
Помнишь, когда это было? Конечно нет. А я вот помню. Ты в тот день был такой несчаст-ный. А ты знаешь, что, когда ты несчастен, ты становишься лучше как человек? Я заметила это в самом начале нашего знакомства. Это, видимо, какая-то общая закономерность. Может, по-этому несчастные люди так легко вызывают у других симпатию. Твой отец во время понедель-ничного институтского собрания на повышенных тонах обратился к тебе со словами «уважае-мый господин доктор». Воцарилась тишина. Мы знали, что произойдет. Твой отец позволял се-бе повышать голос, только когда обращался к тебе. И только когда собирался тебя критиковать. Других он мог и ругать, и хвалить (заметь, тебя он никогда не хвалил), но всегда делал это спокойно и без упоминания ученых званий. Я тогда посмотрела на тебя. А ты, как пристыженный маленький мальчик, понурил голову, молча кусал губы и сжимал кулаки в ожидании очередной взбучки. Если бы это был не твой отец, ты наверняка нашелся бы что ответить, а потом вышел бы из зала, хлопнув дверью. Как тогда, когда декан позволил себе несравнимо менее острую критику. Но это был твой отец. Ваши отношения были — назовем это, отталкиваясь от твоей дефиниции любви, — странным сплавом эгоизмов. Своего рода взаимной токсической зависи-мостью, о которой ты не отваживался, а твой отец не хотел говорить, потому что для него ты продолжал оставаться неловким мальчиком, нуждавшимся в опеке. С одной стороны, ты хотел быть таким, как он, а с другой — ты не мог простить себе, что во всем, что бы ты ни делал, ста-новишься так на него похож. К тому же твой отец все еще был слишком молодым, чтобы на не-го смотреть как на чудака профессора «на излете», которого надо просто переждать, как на-сморк. Этой его вечной молодости ты тоже завидовал.
Сначала самый молодой профессор, потом самый молодой декан и, наконец, самый моло-дой ректор института. Мало кто из посторонних верил, что ты его сын. Студентки тоже не ве-рили. Да ты и сам мог у курилки перед институтом слышать их сплетни о твоем отце. «Он меня так заводит, что только и мыслей чтобы перепихнуться…» Такой обрывок разговора в один прекрасный день долетел и до твоих ушей. Ты мне рассказывал об этом так взволнованно и да-же испуганно, будто девушка не шутила, а взаправду хотела соблазнить его; вот только докурит и сразу. Тогда я не смогла понять этого. Сегодня, точно зная причину алкоголизма твоей мате-ри, все больше и больше выталкиваемой из его жизни очередными его любовницами, я смотрю на это совсем другими глазами. И еще сильнее хочу о тебе забыть.
Ну что, вспомнил наконец тот вечер? Чем я на самом деле отличаюсь от той студентки? Разве только тем, что не курю. И тем, что это была вовсе не шутка. И что это был ты, а не твой отец. Тогда, два года назад, я не оценила в полной мере значения твоей жены. Молодой, краси-вой женщины, у которой можно было тебя отбить. В этом мире даже у крыс бывают гонки. Я увела уже двух мужиков у других женщин и не видела причины, по которой для твоей жены я должна была сделать исключение.
А главное, я любила тебя. Я понимаю, как примитивно это звучит, но тогда я еще относи-лась к любви как к железному оправданию любой подлости. Так наверняка думает большинство любовниц. Поэтому-то я и пришла в тот вечер к твоей комнате и стала красть тебя у нее. Сна-чала я хотела украсть ее тайну. Сам факт, что ты будешь меня — как и я тебя — целовать, раз-девать и трогать, не слишком действовал на мое воображение. Большинство людей делает это одинаково. Настолько стандартно, что можно написать инструкцию. Та тайна, которую я хотела похитить у твоей жены, состоит совершенно в другом. Больше всего я хотела знать, что ты бу-дешь при этом говорить, как будешь дышать, как будешь пахнуть, как дрожать, какой вкус бу-дет у твоей кожи, твоего пота, твоей слюны. Полагаю, что жестокость по отношению к обману-той женщине состоит не в том, что он прикоснулся губами к другой груди, вошел языком в дру-гие уста, внедрил свой пенис в другую вагину. Гораздо более болезненно раскрытие тайны. Именно в ее сохранении и состоит верность.
И кто же все это пишет?! Я, твоя любовница, обольстившая тебя, сидевшая на столе перед тобой без трусиков с широко разведенными ногами. И эта особа осмеливается устраивать для тебя семинар на тему верности! Видишь, до чего ты меня довел (в этом месте тебе должен слы-шаться циничный смешок)? Из нашего романа (согласен, что это можно так назвать?) я вышла измотанная, разбитая, израненная и униженная. Это правда. Но зато я научилась нескольким важным вещам. И сейчас я продемонстрирую тебе свои знания. (Не ты ли говорил, что хранить знания только для себя — признак надменности?) Когда мы бывали — во всех смыслах — вме-сте, я находилась рядом с тобой, словно мифическая нимфа Эхо, влюбленная в Нарцисса. С тех пор как я познакомилась с тобой, я перестала говорить собственным голосом. Самая большая моя ошибка состояла в том, что твою самовлюбленность и твое самомнение я приняла за силу. Потом выяснилось, что ты никакой не сильный, да и Нарцисс-то второсортный. Тот, мифологи-ческий Нарцисс видел в воде только свое отражение. Ты видел два. Второе — лицо твоего отца.
Ты успел привязать меня к себе задолго до того, как я поняла, что тебе нужны только кла-керы и секс. Ты прекрасно использовал в этой игре карту, которую я сама вытащила из колоды и вручила тебе. Ты знал, что я сумею зацепиться только за сильного мужчину и существовать только при нем. Мне всегда претили пошлые романтики, которые вырезают на дереве сердце с инициалами, покупают сахарную вату на ярмарке, признаются в любви во время прогулки по росе и не забывают вытащить изюм из творожного десерта только потому, что я не люблю изюм. Я всегда была такая. Когда мне было двенадцать лет, я влюбилась впервые в жизни. В парня моей кузины из Торуни. Он очаровал меня тем, что у него были огромные жилистые ру-ки, шрам на щеке, что его боялись все во дворе и что он не клеился к моей кузине. Он был зага-дочно-молчаливым и поэтому выглядел недоступным. Мне казалось, что при нем можно чувст-вовать себя в безопасности, и я завидовала кузине, что у нее есть он и монопольное право раз-говаривать с ним. Потом выяснилось, почему он все время молчит: ему просто нечего было ска-зать.
Ты тоже производишь впечатление недоступного. Ты забрался на кафедру, и теперь всем приходится задирать голову, чтобы поговорить с тобой, заглянуть тебе в глаза. Мне было лест-но, что только для меня ты спускался с этой высоты. Я чувствовала себя поощренной и в безо-пасности. Какое-то время я делила тебя с твоей женой, пользуясь тем, что оставалось. Во вся-ком случае, так мне казалось. А оставалось не так уж и много. Тайные встречи в кафе — само собой, как можно дальше от института, — несколько совместных командировок, два уик-энда в Сопоте, мой сумасшедший приезд на полдня к тебе на конференцию в Неаполь, утренние сеан-сы в пустом кинотеатре и гигабайты мейлов, которые я писала тебе, сидя рядом за стеной. Ос-тальное — секс. В твоей комнате, в твоей машине, в лесу, в туалете ресторана в центре города, на лестничной площадке последнего этажа многоэтажного дома… Секс был для меня самой прямой и короткой, а в сущности, единственной дорогой к нескольким минутам чего-то такого, что условно можно было бы назвать твоей нежностью.
Больше года я ждала, что в наших отношениях наступит новый этап. Как классическая ту-пая и наивная любовница, ненавидящая сочельник, Пасху, воскресенья и пары, держащиеся за руки во время прогулки в парке. Ты очертил меня невидимым кругом. Два шага за него - и на-чиналось мое одиночество. Я являлась по первому твоему зову. Разбуженная телефонным звон-ком, я умела уловить в твоем голосе тоску и как очумелая мчалась ночью в институт, чтобы сначала в очередной раз выслушать твои ламентации, а потом раздеться, опуститься перед то-бой на колени и прильнуть к тебе губами.
Я ждала. До одной февральской субботы. Ты должен был вернуться в воскресенье с зим-них каникул в Щирке. Целых две недели без тебя. Если бы не реферат, который я готовила к семинару на понедельник, я, честное слово, стала бы алкоголичкой с деформированной лично-стью. Этот реферат помог мне перекантоваться. Я хотела, чтобы ты мог мной гордиться в поне-дельник. В субботу вечером у меня уже не было желания продолжать «анализ кастрационного комплекса у мальчиков в фаллической фазе с точки зрения теории развития либидо». В субботу вечером о себе заявило мое собственное либидо, страстно возжелавшее твоего фаллоса. Я по-думала, что в этой ситуации мне не остается ничего, кроме как затащить Магду на бокал вина к «Мелжинскому» на Бураковской. Наверное, нигде в Варшаве нет лучшего выбора вин. И уж наверняка — такого симпатичного хозяина. Мы вышли от него незадолго до полуночи. Я купи-ла несколько бутылок. Есть вина, после которых я раскрепощаюсь больше, чем обычно. Я не могла ждать до понедельника и должна была попробовать на тебе. Мы слегка перебрали, и Ма-гда решила не садиться за руль. Пришлось возвращаться на такси. Проезжая мимо института, я инстинктивно взглянула на твое окно. Через жалюзи я уловила свет настольной лампы. Вернул-ся! Ты ведь всегда по возвращении первым делом мчался в институт. Даже если была ночь. Иногда я думала: как же все это должно быть злило твою жену?! Я попросила таксиста остано-виться. Магде наврала, что должна забрать на воскресенье какие-то важные бумаги для рефера-та. Заспанный вахтер внизу сразу узнал меня и не стал задавать вопросов. В туалете на втором этаже я поправила макияж, наложила блеск на губы, расстегнула блузку, сняла лифчик и спря-тала его в сумочку. Я вся промокла, пока дошла темным коридором до твоего кабинета. Бес-шумно повернула ручку двери. Та девушка, совершенно голая, двигая бедрами, стояла спиной к тебе, опершись руками о стену…
Врешь, сучонок, относительно рейтинга эмоций! Желание отомстить наверняка распола-гается перед ненавистью. Но на самом верху все же чувство унижения. Не знаю почему, но, ле-тя сломя голову к выходу, я думала о твоей жене.
Утро понедельника я начала с того, что целый час провела у знакомой косметички, кото-рая всеми имевшимися у нее средствами убрала мне мешки под глазами. Потом я прочла луч-ший из написанных мной рефератов. Ты опоздал, впрочем, как всегда, и сел на свободный стул рядом с кафедрой, за которой я стояла. Ты был так близко, что я даже чувствовала твой пар-фюм. Я не взглянула на тебя ни разу. Даже после выступления, когда твой отец еще перед об-суждением обратился ко мне по имени и сказал: «Марта, самое время сформулировать тему твоей кандидатской. Пожалуйста, загляни ко мне в кабинет. Хоть сегодня. В четыре подойдет?»
В этот момент ты встал и демонстративно вышел из аудитории. И сразу я почувствовала вибрацию мобильника в кармане. Этот номер знал только ты. После выступления я не стала возвращаться в свою комнату и сразу поехала домой оплакивать свою судьбу.
Около четырех я незаметно проскользнула к кабинету твоего отца. Когда я вошла, его сек-ретарша что-то доставала с верхней полки шкафа. Те же светлые волосы до плеч, тот же брас-лет из фиолетовых аметистов на сгибе вытянутой руки. Моментально воскресла субботняя кар-тина. Было слишком поздно отступать. Твой отец стоял рядом в секретариате. Молча показал на открытую дверь в свой кабинет. Я съежилась и села в кожаное кресло у окна. Я слышала ее смех. Слышала голос твоего отца. Не могла разобрать слов. Мне казалось, что твой отец что-то шепчет ей. Шепчет твоим голосом. Я ощутила острую ненависть. Вцепилась в подлокотники кресла, чтобы не сорваться и не побежать туда. Этот внезапный приступ неконтролируемой ярости продолжался только одно мгновение. Когда твой отец вернулся и сел за стол, все уже прошло. И вот, когда я сидела в кабинете твоего отца, вонзая ногти в подлокотники кресла, мне в голову пришла идея мести. Я решила кастрировать тебя.
Я не помню, о чем говорил твой отец. Я смотрела на его губы и поддакивала. Осталось в памяти только то, что он будет моим научным руководителем и что он предлагает регулярные консультации, раз в неделю, каждый четверг, в семнадцать ноль-ноль. Выходя из его кабинета, я чувствовала себя чудесно преображенной. У меня уже был готов план. Сначала я посмотрела в глаза его секретарше и спокойно попросила записать меня на следующий четверг.
Во вторник я перестала плакать, а в среду сменила номер телефона. Я делала все, чтобы у меня не оставалось свободного времени. Неожиданно оказалось, что не так уж и трудно, если поставлена цель. Достаточно заменить одну манию другой. Если бы не ты, а называя вещи своими именами, если бы не твое блядство, я никогда не написала бы диссертацию за такой ко-роткий срок. Ты метался, как разъяренный самец крысы, у которого в момент совокупления отобрали самку. Ты не мог понять, почему я больше не принадлежу тебе. Я не избегала тебя, это было бы слишком трудно сделать на тесной игровой площадке нашего института. Единст-венное, чего я избегала, так это близости с тобой. В один прекрасный день ты так поразился этому обстоятельству, что, нарушив все свои правила конспирации, вдруг пришел ко мне и стал ждать меня. И этим самым ты помог мне еще дальше отойти от тебя. А когда я не впустила тебя в квартиру, ты в порыве ярости пнул дверь. Мне тогда припомнился тот парень с жилистыми руками и шрамом на лице.
Потом ты перешел к следующей фазе. Назовем ее романическо-романтической. Ты посы-лал мне по электронной почте рассказы в «арлекиновском» стиле9 — о том, как ты тоскуешь, как важна была для тебя наша близость и как сильно тебе не хватает наших разговоров и моих прикосновений. Но и это тебе не мешало (знаю, потому что случалось приходить иногда в ин-ститут и ночью) регулярно оставлять сперму во рту секретарши твоего отца. Эта фаза была для меня очень короткой и легкой. Просто после нескольких таких «романтических» мейлов я пе-реустановила свою почтовую программу так, чтобы все, что поступает с твоего адреса, счита-лось спамом и автоматически попадало в корзину.
Я нетерпеливо ждала последней фазы. Отпустила на нее много времени. Сначала оценила ее в двенадцать четвергов, но после месяца «консультаций» с твоим отцом уверенно сократила ее до восьми. Я писала действительно хорошую работу. За два дня до нашей встречи я прино-сила отпечатанные фрагменты и оставляла на столе его секретарши. Так называемая «консуль-тация» сводилась самое большее к пятнадцати минутам обсуждения. Потом начиналась беседа. Твой отец, в отличие от тебя, прекрасно умеет слушать. Более того, вслушиваться! Вспоминаю, как-то раз в дверь кабинета постучала секретарша и вошла с пачкой документов на подпись. Он попросил ее «ни в коем случае» никогда больше этого не делать, не входить в кабинет, пока я там. Помню, с какой ненавистью она тогда взглянула на меня. Это был мой первый маленький триумф. Вскоре я одержала и второй. Во время одной из встреч твой отец установил своеобраз-ный церемониал наших четвергов. Например, после каждой завершенной главы моей диссерта-ции он доставал из стола бутылку вина и мы выпивали «за науку». И это все были не какие по-пало вина, а именно те, о которых я ему рассказывала. Он звонил секретарше, чтобы она при-несла два бокала. Какое наслаждение доставлял мне ее взгляд, когда она входила с бокалами на подносе, а он давал ей бутылку, чтобы она откупорила ее и принесла обратно! Я тоже не оста-валась в долгу и с каждой главой старалась приходить к нему все более раздетой. Укорачивала юбки, заменяла колготки на чулки, надевала более облегающие блузки, расстегивала больше пуговиц на жакетах моих костюмов или надевала платья с более глубоким декольте. Кроме то-го, когда секретарша приносила бокалы, я каждый раз все более непринужденно разваливалась в кресле, шире расставляла колени и скидывала туфли.
В восьмой из четвергов я явилась на встречу с твоим отцом ровно в пять, одетая в то же шелковое прозрачное платье, которое когда-то так сильно сопротивлялось тебе. У меня под ним не было ничего. Точно так же, как и тогда. Когда секретарша принесла бокалы на подносе, я даже не взглянула на нее. В этот момент она для меня не существовала. Через минуту она при-шла с вином, а выходя, закрыла за собой дверь. Навсегда. Я поднялась с кресла, села перед ним на стол.
Медленно сползая с моих плеч, платье упало на столешницу, закрыв, как саваном, твою фотографию…